— Она пыталась надеть тебе шляпу прямо на голову, — объяснил сторож. — Обычно это у нее получается довольно точно.
— Вот как? — Перкинс поймал шляпу и, открыв рот, смотрел на завихрение.
— Убедился? — спросил старик.
— Ну, ну… — Он еще раз посмотрел на свою шляпу, потом на смерчик. — Паппи, я чувствую, мне надо выпить.
Они пошли в сторожку; Паппи отыскал стаканы, а Перкинс наполнил их из прихваченной в машине почти полной бутылки виски и сделал два внушающих уважение глотка. Повторив эту процедуру, он снова наполнил стаканы и опустился на стул.
— Это было в честь Китти, — сказал Перкинс. — Будем считать, что сие возлияние — компенсация за банкет у мэра.
Паппи сочувственно пощелкал языком:
— Тебе надо о нем писать?
— Мне надо выдать очередную колонку хоть о чем‑нибудь, Паппи. Прошлым вечером Хиззонер, наш мэр, окруженный уникальным созвездием профессиональных шантажистов, взяточников, лизоблюдов и махинаторов, дал торжественный банкет в честь своего избрания… Придется написать об этом, Паппи: подписчики требуют. Ну почему я не могу, как все нормальные люди, немного расслабиться и идти отдыхать?
— Сегодня у тебя была хорошая колонка, — подбодрил его старик. Он развернул «Дейли Форум»; Перкинс забрал газету и скользнул взглядом в низ полосы, где обычно помещалась его колонка.
— Питер Перкинс, — прочел он. — Наш прекрасный город.
Перкинс пробежал главами текст:
«Что случилось с экипажами? В нашем земном раю но традиции принято считать, что было хорошо для отцов‑основателей, вполне подходит и нам. Мы спотыкаемся о ту же выбоину, в которой дедушка Тозье поломал себе ногу в 1909 году. Мы радуемся, зная, что вода, вытекающая из ванны, не пропадает бесследно, а возвращается к нам через кран на кухне, благоухая хлором. (Кстати, Хиззонер пьет только газированную воду из бутылок. Можете убедиться в этом сами.)
Но тем не менее я должен сообщить вам ужасающую новость. Куда‑то делись все экипажи!
Вы можете мне не верить. Общественный транспорт ходит так редко и движется так медленно, что разница почти неразличима; и все же я могу поклясться, что не так давно видел на Гранд‑авеню колченогую колымагу без всяких признаков лошадей поблизости. Не иначе, внутри ее была какая‑то электрическая машина. Даже для нашего атомного века это уже чересчур. И я предупреждаю всех горожан…» — тут Перкинс разочарованно фыркнул.
— Паппи, это стрельба из пушек по воробьям. Этот город прогнил насквозь, и он останется таким навечно. Почему я должен напрягать мозги из‑за этой ерунды? Дай‑ка мне бутылку.
— Не расстраивайся, Пит. Смех для тиранов страшнее, чем пуля убийцы.
— Хорошо излагаешь. Но мне не до смеха. Я потешался над ними, как только мог, — и все кошке под хвост. Все мои старания — такое же пустое сотрясание воздуха, как и у твоего друга, танцующего дервиша.
Окно вздрогнуло от резкого удара ветра.
— Не говори так о Китти, — серьезно заметил старик. — Она чувствительна.
— Прошу прощения, — Пит встал и, повернувшись к двери, поклонился. — Китти, я приношу свои извинения. Твои хлопоты куда как важнее моих. — Он повернулся к хозяину. — Давай выйдем и поговорим с ней, Паппи. Лучше общаться с Китти, чем писать о банкете у мэра… Будь у меня выбор…
Выходя, Перкинс захватил с собой пестрые остатки располосованных комиксов и стал размахивать в воздухе бумажными лентами:
— Сюда, Китти! Сюда! Это тебе!
Смерчик спустился и, как только Перкинс выпустил бумагу из рук, сразу же подхватил ее.
— Она глотает все, что ей ни дашь.
— Конечно, — согласился Паппи. — Китти словно архивная крыса. Все бумажки прибирает себе.
— Неужели она никогда не устает? Ведь должны быть и спокойные дни.
— По‑настоящему здесь никогда не бывает спокойно. Так уж на этой улице, что ведет к реке, стоят дома. Но, я думаю, она прячет свои игрушки где‑то на их крышах.
Газетчик уставился на крутящуюся струйку мусора.
— Бьюсь об заклад, у нее есть газеты за прошлый месяц. Слушай, Паппи, я как‑то выдал колонку о нашей службе очистки и о том, как мы не заботимся о чистоте улиц. Было бы неплохо раскопать парочку газет, что вышли примерно года два назад, — и тогда я мог бы утверждать, что и после публикации они продолжают валяться по городу.
— Зачем ломать голову? — сказал Паппи. — Давай посмотрим, что там есть у Китти. — Он тихонько свистнул. — Иди сюда, малышка, дай посмотреть Паппи твои игрушки.
Смерчик, плясавший перед ними, изогнулся, его содержимое закружилось еще быстрее. Сторож прицелился и выдернул из этой мешанины кусок старой газеты.
— Вот… трехмесячной давности.
— Попробуй еще…
— Попытаюсь, — он выхватил еще одну газетную полосу. — За прошлый июнь.
— Это уже лучше.
Прозвучал автомобильный сигнал, и старик поспешил открыть ворота. Когда он вернулся, Перкинс все еще продолжал вглядываться в столб бумажного мусора.
— Повезло? — спросил Паппи.
— Она не хочет мне ничего давать. Так и рвет из рук.
— Китти, ты капризуля, — сказал старик. — Пит мой друг. Будь с ним полюбезнее.
— Все в порядке, — сказал Перкинс. — Мы просто не были с ней знакомы. Но посмотри, Паппи, ты видишь этот заголовок? На первой полосе.
— Она тебе нужна?
— Да. Посмотри поближе — видишь в заголовке «Дью» и под ним что‑то еще. Но не могла же она хранить этот мусор с предвыборной кампании 98‑го года?
— А почему бы нет? Китти крутится здесь столько, сколько я себя помню. И она постоянно все тащит к себе. Подожди секунду… — Он мягко сказал что‑то Китти, и газета очутилась у него в руках. — Теперь ты можешь ее рассмотреть.
Перкинс впился в листок.
— Да я завтра же буду сенатором! Ты понимаешь, что это такое, Паппи?
Заголовок гласил: «Дью вступает в Манилу». На листке значилась дата — 1898 год.
Двадцать минут спустя, прикончив бутылку виски, они все еще продолжали беседовать. Газетчик не отрывался от пожелтевшего ветхого листа бумаги.
— Только не говори, что это болталось по городу без малого восемьдесят лет.
— А почему бы и нет?
— Почему бы и нет? Ну, ладно, я еще могу согласиться, что улицы с тех пор ни разу не убирались, но бумага столько не выдержала бы. Солнце, дождь и все прочее сделали бы свое дело.
— Китти очень заботится о своих игрушках. Уверен, в плохую погоду она все прятала под крышу.
— Но, ради всего святого, Паппи, не веришь же ты в самом деле, что она… Нет, тебя не переубедить. Хотя, откровенно говоря, мне не так уж важно, где она раздобыла эту штуку. Официальная версия сведется к тому, что этот грязный клочок бумаги невозбранно носился по улицам нашего города последние восемьдесят лет. Ну и посмеюсь же я над ними, старик!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
